Нам говорили, что все вымрут к 2000-му: радиационный генетик развеяла мифы о Чернобыле

К моменту аварии на ЧАЭС радиобиология в Советском Союзе уже угасала: лаборатории закрывались, специалисты уходили, знания терялись. Это привело к ошибкам и волне мифов, последствия чего ощущаются до сих пор.

О первых днях после аварии, реальных последствиях Чернобыля и главных заблуждениях, в которые продолжают верить спустя десятилетия, Times.by поговорил с Ирмой Моссэ, главным научным сотрудником лаборатории генетики человека Института генетики и цитологии НАН Беларуси, доктором биологических наук, профессором.

Генетика под запретом

Школьницей Ирма увлекалась математикой и астрономией, но все изменило одно беззаботное лето на Нарочи. Доктор биологических наук вспоминает, как наблюдала за студентами на биостанции. Они ловили бабочек, моллюсков, изучали их, собирали коллекции. И внезапно девушка поняла: физмат подождет, она идет в биологию.

Подобное решение в те годы выглядело странным.

«Дело в том, что биология тогда, в конце 1950-х годов, совсем не котировалась, а классическая генетика как наука подвергалась беспрецедентным гонениям и дискредитации, считалась почти идеологическим преступлением», – поясняет 88-летняя профессор.

В 1950-х в Белгосуниверситете преподавал Николай Турбин – человек, который фактически вернул генетику в аудитории. Его лекции слушали стоя, в проходах, на ступеньках – яблоку негде было упасть.

Именно он заметил интерес Моссэ и предложил ей заняться наукой. Она взялась за тему защиты генетических структур от действия радиации. Объектом исследований стала муха дрозофила.

К началу 1960-х Моссэ обнаруживает эффект, который тогда звучал почти как научная фантастика, – защитные свойства меланина от малых доз радиации.

Однако научный результат не означал признание. «Мне говорили: «Ну куда ты со своей мушкой? Тебя на пушечный выстрел не подпустят к защите»», – вспоминает Ирма Борисовна.

Но с уходом Хрущева рухнула система, державшая генетику под запретом, и в 27 лет Ирма защищает диссертацию – первую за два десятилетия работу по классической генетике в СССР. Это была не просто научная степень, а символ возвращения целой дисциплины.

К середине 1980-х она уже готовит докторскую, но интерес к радиобиологии в стране стремительно падает. После запрета ядерных испытаний лаборатории закрываются, исследования сворачиваются, специалисты уезжают или уходят из профессии.

«Все говорили: кому это надо? Руководителей лабораторий увольняли, молодые разъехались по разным странам», – вспоминает профессор.

И именно в этот момент происходит авария на Чернобыльской АЭС.

«Позже на официальных собраниях будут говорить о неготовности к чернобыльской аварии, а мне так обидно было это слушать. То есть вы сначала закрывали лаборатории, а потом оказались не готовы?!» – не сдерживает эмоций Ирма Моссэ.

Все гуляли, а радиация уже была в воздухе

В первые дни почти никто не знал о том, что произошла авария.

«Помню, мой сын тогда с палаткой собирался за город с друзьями. Поскольку я была близка к научной среде, до меня дошли слухи: мол, вроде бы произошла авария. И в Гомельской области врачи ночью будили детей, чтобы увозить подальше. У нас же все было наоборот. Я позвонила сыну, он посмеялся: «Мама, ты что, с ума сошла?» И бросил трубку», – вспоминает Ирма Борисовна.

Особенно уязвимыми оказались южные регионы Беларуси.

Дело в том, что многие районы страны, прилегающие к Чернобыльской атомной электростанции, в том числе Гомельская область (и особенно район Полесья), и раньше считались эндемичными по зобу. Что это значит? Постоянный дефицит йода в окружающей среде – почве, воде, продуктах – приводил к увеличению щитовидной железы. Аналогичная ситуация наблюдалась в ряде районов России и Украины.

По словам Ирмы Борисовны, до 1985 года в южных регионах проводили профилактику дефицита йода, но потом ее прекратили. И к моменту аварии у жителей этих районов уже наблюдался йодный дефицит. Это привело к еще более эффективному поглощению радионуклидов щитовидной железой.

Лишь через неделю после аварии Минздрав информировал население о том, что произошло на самом деле. Людей призывали проводить йодную профилактику, но никто не объяснял толком, как именно это делать.

На этом фоне и сформировался главный – доказанный – медицинский эффект Чернобыля: рост рака щитовидной железы. Остальные последствия аварии Ирма Борисовна считает преувеличенными.

Последствия аварии

После аварии на Чернобыльской АЭС резко вновь становятся востребованными исследования по радиобиологии и радиационной генетике. Работы Ирмы Моссэ, еще недавно считавшиеся ненужными, внезапно оказываются в центре внимания.

В 1986 году она защищает докторскую диссертацию. Была научно доказана уникальная способность меланина защищать наследственные структуры от мутагенного действия не только острого, но и длительного облучения, причем на протяжении десятков поколений.

Работа получила признание, награды и международный интерес. Препарат даже планировали внедрять в производство, но до практики дело не дошло.

«Тогда все вокруг резко бросились изучать эффекты Чернобыльской аварии, причем многие никогда ранее радиобиологией не занимались», – отмечает доктор наук.

Появляется множество противоречивых и неграмотных публикаций об ужасных мутагенных эффектах среди людей и животных.

«С невероятной скоростью распространились слухи, что будут накапливаться мутации и рождаться уроды и что к 2000 году Беларусь вся вымрет», – вспоминает профессор.

Доверие людей было сильно подорвано несвоевременным информированием. И многие верили этим публикациям и высказываниям и уезжали из страны на эмоциях.

Так поступила и подруга Ирмы Борисовны, которая, испугавшись радиации, резко собралась и уехала вместе с семьей. Хотя, подчеркивает доктор наук, радиационный фон всегда был и будет – в малых дозах он даже необходим.

Мифы или реальность?

Ирма Борисовна рассказывает, что тогда перед генетикой стояла задача «защитить наследственные структуры, чтобы в будущем не рождались дети с какими-либо дефектами». По ее словам, за последние сорок лет таких детей стало появляться на свет меньше за счет развития диагностики и выявления нарушений на ранних этапах.

После постчернобыльского бума со временем исследования по радиационной генетике снова сворачивались. Ирма Борисовна вспоминает, что многие научные центры перевозили в Гомель, ближе к загрязненным территориям.

Разумеется, поехали не все: у кого-то семья в Минске, у кого-то жилье, пожилые родители. И научная база была «располовинена»: за Гомелем остались исследования по радиационной тематике, а в Минске переориентировались на изучение генетики человека.

Ирма Борисовна стала заведующей лабораторией генетики человека Национальной академии наук. Сейчас здесь делают генетические паспорта, определяют предрасположенность детей к различным видам спорта, проводят психоэмоциональные исследования, помогают предотвратить различные заболевания. К слову, из 27 тысяч паспортов 10 тысяч – для женщин, которые проверяют риск невынашивания беременности.

«Сейчас мы делаем не менее важные вещи, – считает доктор биологических наук. – А что касается Чернобыля, многие ведь до сих пор верят мифам».

Миф №1. Авария на ЧАЭС привела к массовым мутациям.

«Мутация – это изменение генетического материала. Большие дозы радиации действительно вызывают мутации. Например, в лабораториях мы работаем с растениями и специально облучаем их, чтобы добиться нужных нам свойств. Но после аварии никаких последствий – ни генетических, ни онкологических, ни инфекционных – не осталось, помимо рака щитовидки. Потому что дозы радиации для отдаленных регионов были небольшие», – объясняет Ирма Борисовна.

Миф №2. Мы все заболеем раком щитовидки и умрем.

Рак щитовидной железы до сих пор актуален для белорусов, подтверждает генетик. Но заболевание научились неплохо лечить, и люди лишь в исключительных случаях могут умереть.

Коме того, за сорок лет вырос уровень диагностики заболеваний – и это соответственно влияет на статистику.

Миф №3. Жить во всех южных регионах небезопасно.

Со временем границы зоны отчуждения меняются. По мере снижения уровня радиации на ряде территорий требования постепенно ослабляют. Однако некоторые районы остаются небезопасными для жизни.

«Хорошо, что в зоне отчуждения проводятся исследования и заново осваиваются земли. Рано или поздно люди туда вернутся. Тем более можно выращивать растения, которые не накапливают радионуклиды. И в принципе иностранцы мечтают попасть на экскурсию в зону отчуждения. Им интересно посмотреть, что там сейчас происходит. Что бы ни случилось, жизнь продолжается», – рассуждает Ирма Борисовна.

«Жить дальше и смотреть в будущее»

На данный момент белых пятен в изучении чернобыльской тематики не осталось. «Уже все проверили, что только можно было», – говорит Ирма Борисовна. Однако до конца преодолеть последствия ЧАЭС, по ее словам, пока не удалось. Особенно психологические: «До сих пор родится теленок с двумя копытами или воробьи вымрут – все кивают на Чернобыль, увы».

Главный урок, который люди должны были вынести после случившегося, по ее мнению: каждый должен заниматься своим делом. Сапожник – чинить сапоги, кондитеры – печь пироги.

«А когда псевдоученые берутся за тему и публикуют потом ошибочные статьи – это ни в какие рамки не идет, – убеждена доктор биологических наук. – Плюс, конечно же, обманывать людей тоже нельзя. Нужно было сразу принимать меры, тогда было бы гораздо меньше последствий».

Ирма Моссэ признается, что тогда, сорок лет назад, ей было не страшно: она понимала, что малые дозы радиации не вредят здоровью. Правда, говорит, если бы знала, как правильно проводить йодную профилактику, действовала бы совсем иначе. Плюс поменьше находилась бы на улице и старалась не выходить даже в магазин.

Тем, кто до сих пор боится последствий аварии, Ирма Борисовна советует: «Уже давно пора забыть и жить дальше, смотреть в будущее. Поверьте, мы много чего еще не знаем во всех науках. Человека плохо знаем, особенно его психику. Все это нужно изучать, а не застревать в прошлом».