Работать за бургер и мечтать о биеннале: Миша Дайлида – о том, что значит быть художником

Искусство в Беларуси провинциальное, Шагал и Сутин наши? Times.by представляет монолог об искусстве от белорусского художника Миши Дайлиды.

Мастерская художника находится в самом центре города. Окна выходят на Дворец искусства, а это к чему-то да обязывает. Рассуждать в такой обстановке о живописи, конечно, куда проще.

Уважаемая редакция Times.by дала возможность Мише Дайлиде сказать все, что он думает о белорусском искусстве, месте художника в мире и о том, водится ли в наших пущах и болотах мифический зверь под названием «вдохновение».

Белорусское искусство провинциальное?

Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, как известно. Скажу чрезмерную банальность: плох тот художник, который, конечно, не мечтает оказаться со своими местечковыми идеями в мире.

Конечно, я, как и любой адекватный художник, хотел бы персоналку в новом корпусе Эрмитажа. И ты смотришь и уже представляешь, как твоя там провинциальность врывается и все такие: ух, ты нам переоткрыл что-то заново.

Белорусское искусство – это в первую очередь художники, его носители. Если они вырываются и их количество в мире начинает преобладать, то оно перестает быть провинциальным. Все тыкают пальцем и говорят: о, это вот оттуда-то.

И желательно, чтобы оно было связано не только с драмами, а все-таки было связано еще с какой-то эстетикой. Тогда белорусское искусство перестанет быть провинциальным.

Чьи Шагал, Сутин и Царфин?

Можно родиться где угодно, хоть в Пуховичах, но если у тебя нет какого-то нарратива местного, то это значит, что ты не белорусский художник.

Я не вижу белорусского нарратива в творчестве Марка Шагала, Хаима Сутина или Файбиша-Шраги Царфина. Они художники своей эпохи, и они не знали, какие государства могут впоследствии образоваться и к кому их могут приписать.

Парижская школа – очень хороший термин. Мне он безумно нравится. Потому что ее придумали, возможно, журналисты или искусствоведы. Я думаю, художники не ходили с нашивками «Парижская школа» или в майках с логотипом «Парижская школа».

Прямо сейчас я могу провозгласить, что есть «Минская школа» со своим вайбом. Куратор возьмет эту идею, начнет собирать художников – и вот она появилась.

Голодный обморок и комфорт художника

Комфорт белорусского художника напрямую зависит от того, что он под ним подразумевает. Но я думаю, что любой художник не может прожить только творчеством в принципе, вообще.

Это великое счастье, божье благословение, когда ты продал картину и кайфуешь, причем хорошо так кайфуешь.

Лет 10 назад, когда у меня начинался голодный обморок, я так вовремя продал картину, что купил себе сразу большой бургер сочный, съел его и не рухнул на землю. Я понял, ух ты, как здорово. Это опыт.

Может быть, это так иронично и шутливо звучит, но художник и комфорт – это вопрос ответственности. Если у него есть семья и пятеро детей, то ему нужно вкалывать, выполнять бесконечное количество всяких заказов. Это хорошо, если они еще будут, потому что их может и не быть.

Поэтому, если у художника есть семья и пятеро детей, значит, он в принципе успешен. В таких случаях обычно пишут: работа находится в частных коллекциях от Исландии до Израиля. Художник тем временем живет, и неплохо так, в Минске. У него есть мастерская, у жены – машина. Это ведь тоже про комфорт.

Белорусский художник – провинциал в этом мире

Есть такое тонкое выражение – «догоняющие страны». Я думаю, что мы догоняющие. Поскольку был определенный период в истории нашего искусства, где мы проходили заново эстетику живописи передвижников. Назывался он «социалистический реализм». Весь мир шел вперед, а мы стояли.

Потом, когда шлюзы открылись, нам нужно было бежать на износ, иногда это еще называют бежать, чтобы оставаться на месте.

В принципе, если мне скажут, что я провинциальный художник, я, конечно, не расстроюсь, потому что в контексте мирового пространства так оно и есть. Здесь, в нашем контексте: мы плывем в одной лодке и, надеюсь, не потопим ее.

Instagram, TikTok и художник

Современному белорусскому художнику многое дает участие в таких проектах, как «Осенний салон» и «Арт-Минск», потому что на этих площадках собираются зрители и медиа.

Получается, что то, над чем ты корпел и что выставляешь, увидит очень много людей. Значит, ты не зря прозябал у себя в студии все это время.

Это хороший разгон для рекламы, потому что сейчас у каждого есть телефон, а в нем Instagram. После того как там появились Stories, в которых каждый может тебя отметить, пошла писать губерния. По всем «сарафанам» пошла эта история. Вместе с TikTok это дает больший плюс не только в карму, но и в карьеру.

Плюс ко всему тебя узнают, тебе поступают заказы, различные предложения. И ты в этой истории существуешь. Все это подтверждает, что ты работу создал, выставил на самой крупной площадке с огромной проходимостью людей на открытии.

Искусственный интеллект подвинул графику

Сейчас я занимаюсь холстами. А до этого долгое время я рисовал на бумаге, потому что по своему первоначальному образованию графический дизайнер.

Получается, что в настоящее время любого графического дизайнера немножечко подвинул планшет, электронная тема, а к ней еще и искусственный интеллект добавился.

Поэтому я быстренько из одного вагона в другой перепрыгнул, и этот вагон называется живописью. Практически станковая, на мольберте, что стоит. Этому Анна Плотникова научила меня. И к 35 годам впервые в жизни я стал делать холсты.

И я примерно догадывался, что есть определенные технологические процессы. Столяр вырезает подрамник, потом идешь за холстом и крепишь его на подрамнике, а потом начинаешь его желатинить, как раз то, чем я сейчас здесь занимаюсь.

Живописец беснуется внутри

Мне многие говорят, что моя графика – это рисование мелками. Они называются масляные пастели, они бывают сухие и мягкие. Но на самом деле у меня мышление живописца.

Поскольку я работаю на бумаге, это графика. У нас все, что на бумаге, считается графикой, а живопись – это уже холст. И я подумал: а почему бы мне не попробовать решить интересные задачи при помощи масляной живописи? Пастель подразумевает другое мышление, а масло способно расширить возможности и дать новые эффекты.

Я все время чувствовал, что во мне беснуется живописец. И я впервые это попробовал на пленэре в Друе. Мне дали кисти, холст, и это меня резко затянуло.

Это было для меня чем-то новым, наверное, потому что я не успел этим переболеть, когда был студентом. И вот пока ты еще чувствуешь эту щенячью радость, ты пишешь до бесконечности все эти серии.

Яркое психическое равновесие

Мне кажется, что вообще масло и сама краска, оттенки помогают мне выразить другое состояние, другую эмоцию. Это как перейти на другой уровень выразительности художественной.

Люди говорят: ой, такие яркие работы. Яркие, яркие, яркие, яркие. Детские площадки у нас тоже яркие, с одной стороны. Мне не хотелось бы все время быть ярким.

Сейчас, может быть, это характерно для моего нынешнего состояния, для моего нынешнего психологического равновесия.

Пластилиновый искусственный интеллект

Я еще не понял пока, что такое искусственный интеллект. Я пока еще не понял, то ли это конец света, то ли это второе пришествие Христа или что-то среднее.

Во всяком случае, у нас искусственный интеллект в принципе позволяет решать какие-то определенные простые задачи поденщины.

Вся нынешняя реклама имеет такой характерный постпиксаровский вайб этих персонажей. Я им никогда и ни разу не пользовался, но что вижу в заставках на Youtube, в рекламе, в метро? Вдруг резко, неожиданно появилась эта характерная пластилиновость. И ты сразу понимаешь, что это искусственный интеллект. У нас еще в это пока не наигрались.

Главное, чтобы меня никто не заставлял так делать, но это хорошо и нормально, потому что сейчас искусство без границ.

iPad и Дэвид Хокни

На «Осеннем салоне» и «Арт-Минске» мы видим традиционные живопись и графику и рядом искусственный интеллект. Если картины рисуются, значит, это кому-нибудь нужно.

Недавно почивший Дэвид Хокни (мир его праху) начинал с живописи, в последние годы рисовал на iPad. Многим художникам это может показаться предательством.

У меня освоить iPad не получилось, поэтому шучу сам над собой, что, несмотря на свою современность, делаю все как в начале ХХ века.

Малые голландцы и шок-контент

Я все время думаю о технологиях, потому что работаю в книжном издательстве. Рисовать приходилось и фломастерами, и гелевыми ручками. Это канцелярские принадлежности, и получается своеобразный канцелярский реализм.

Я рисую этими предметами как цветовыделителями, и с точки зрения высокого искусства это может казаться таким немножечко дилетантским.

Картина сама по себе долговечна, а бумага очень тонкая – и ты не знаешь, как она себя поведет через 5 лет.

Мне еще в академии говорили, что существует книга «Технология живописи», которую, разумеется, я никогда не открывал.

В ней объясняется, почему работы малых голландцев имеют превосходное качество, почему они так сохранились, хотя они написаны в лохматом XVII веке. Художники сами или их подмастерья готовили доски для картин, замешивали отдельно каждую краску.

А потом благодаря тому, что химики смогли засунуть краски в тюбики, появился импрессионизм. Наука продвинула искусство, и случился невероятный колоссальный прорыв и шок-контент. После этого художественный мир уже не будет прежним.

Художник как второгодник

Крамольные мысли посещают тебя только тогда, когда ты несешь работы на выставку с шестого этажа и возвращаешь их с выставки на шестой этаж.

Вот тогда ты действительно можешь пожалеть о выборе профессии на какое-то короткое время. Но если у тебя работа, что называется, спорится, то на шестой этаж ты взлетаешь на крыльях очарования и безмерного счастья.

Работа спорится, когда то, что ты делаешь совпадает плюс-минус с тем, что ты хотел сказать. Бывает, работа вызывает в тебе искреннюю радость, а потом спустя время она попадает на выставку, и кто-то может сделать очень меткий комментарий по поводу актуальности и своеобразности, и в тебе появляется такой праведный чертенок сомнения.

А правильно ли ты двигаешься? Ведь сейчас современное искусство сильно трансформируется, и ты все время подспудно понимаешь, что ты вечно как будто догоняющий, как будто ты там вечный второгодник.

Венецианское биеннале и Арт-Базель

Потом ты смотришь подборки современного искусства, к чему пришла живопись, а сам красишь речку. И думаешь, а зачем я крашу речку, хотя мне очень нравится эта речка, но это все так примитивно.

Художники решают сейчас какие-то проблемы, связанные с, наверное, нападением на нас полчища черных дыр. Это может быть чистая абстракция, но за этим высказыванием таится какая-то история.

Есть Венецианское биеннале, есть Арт-Базель, и ты отслеживаешь все эти каталоги, лекции бесконечные о современном искусстве, философов, социологов, экономистов.

Получается, когда ты что-то красишь, ты обязательно должен под это подвести описание, что это не просто там речка, а речка про твое состояние. Вся история про концепт – она постоянно в тебе живет бессознательно, что нельзя просто пойти и написать фикус, надо, чтобы это был фикус с идеей.

Самая дорогая работа

Картины должны продаваться, потому что захламлять мастерскую тоже не стоит. Периодически нужно разгружать все свои эмоции.

Самой дорогой работой пока можно назвать книгу графики. Это была толстая книга, как история жизни, как дневник. Она стоила около $5 тыс. В книге было много графических листов, потому что я тогда много рисовал фотографики. И мне казалось, вот поймал Бога за бороду и так всю жизнь буду делать. А видите, что я делаю? Как в XIX веке, крашу холсты.

Вдохновение и Друя

Многие считают, что трудолюбие спасет мир. А я имею вдохновение на самом деле. Когда ты привык делать одно и то же, то трудолюбие, конечно, спасает. А если хочется вырваться из этого круга, чтобы спала пелена с глаз, то вдохновение очень нужно.

Вдохновение может случиться очень банально и неожиданно. Например, первая в жизни поездка на другой конец страны на природу. Кажется, что это все так простецки. Миллион художников это все делает. Ничего в этом особенного для других нет.

У меня в 35 лет, условно, мир открылся. Потому что до этого ты по другим законам существовал. Ты думал, что всю жизнь будет вот так, и себе ставил такие всякие условности.

Вот есть моя тропиночка в поле – я по ней пойду. Вдруг ты говоришь, а почему бы не съездить на пленэр и не посмотреть, что это такое. Хотя это не пленэр в экзотической стране.

Ты едешь на край страны в Друю. Тебе впервые дают попробовать холст – и это такое простецкое, но вдохновение. Что-то в тебе поменялось, ты переосмыслил и решил попробовать иначе. В следующий раз ты, может быть, поедешь куда-то еще и займешься скульптурой.

Могу сказать, что я слишком зависим от состояния природы. Ведь художник может просто начать писать какую-то другую историю без натуры, без вот этой бесконечной погони за состоянием.

Я еще бегаю по этому кругу, как раб натуры. Вот все, что у меня за спиной, это рабство. Сам себе постоянно задаю вопрос: а почему ты раб этой натуры? Почему ты не можешь, что-то бессознательное из себя доставать?

Художники и черные дыры

Я стал художником, потому что не мог без этого жить. А как это работает в организме внутри, это, наверное, загадка. Потому что книг по искусству с каждым годом все больше, и можно перечитать истории всех живописцев в округе, но так и не понять, зачем вообще красить то, что стоит у себя перед глазами.

Зачем Поль Сезанн бесконечно писал вот эту свою гору? Раньше был определенный заказ: рисовать алтари, рисовать батальные сцены. Художник мог писать и работать вместо фотографа. Были репортажные художники.

А потом вдруг изобрели фотоаппараты. Тогда все думали, что история с художниками закончилась. Сейчас изобретут еще что-то – и всем покажется, что теперь уже точно все.

Но я думаю, пока нас не всосала черная дыра, и может быть, там будет ответ: почему вообще становятся музыкантами, диджеями, художниками? Хороший вопрос, почему становятся художниками, но я не могу дать на него внятный ответ.

Белорусская школа искусства

В данный момент существует отдельно взятое белорусское искусство, потому что есть такая страна и есть художники. Я сам по себе типичный белорусский художник. И ты это чувствуешь печенкой.

Для меня белорусская школа искусства – это в первую очередь книжная графика. Есть популярное мнение, что белорусское искусство соединяется с западными и восточными веяниями. И вот тут оно завихряется, и получается такая вот белорусская эстетика. Когда ты и там можешь что-то подсмотреть, и тут увидеть, и там собрать. Такой конструктор.

Наша графичность – она во всем очень проявляется. У нас нет такой «живописной живописи». Все равно все в графических сдержанных тонах. Есть определенная цветовая палитра.

Конечно, есть разные стилевые вещи. Кто-то может быть более сюрреалистичен, кто-то может быть более академичен. Поэтому у нас присутствует своя эклектика.

Художников очень много, и очень много хороших. И у каждого своя какая-то правда. У нас еще вырабатывается, развивается в стадии такого окукливания история. Поколения меняются, и хотелось бы, чтобы связь между ними была бы получше.

Мы каждый раз немножко переизобретаем себя. Беларусь пока находится в состоянии внутреннего глобального поиска.